Глава 14. Возвращение домой
Три недели я отбываю этот странный карантин. Стал профессором одной стены: изучил каждую трещинку, каждое пятнышко на белой штукатурке. Теперь я Бат — почётный академик Пустоты.
Клетка — штука упрямая. Говорит тебе: «Сиди, хвостатый, твой мир теперь три на три». Ну и ладно. Сижу, постигаю дзен. Плюшевый медведь, Машин подарок, смотрит на меня стеклянными глазами-пуговицами. Толкаю его лапой — ватный, ленивый, поговорить не с кем. Скука такая, что хоть вой. Зато двуногие в белых халатах вечно забывают ручки на столе. Я лапу — цап через прутья! Ручка летит на пол, звенит весело, как монетка. Моя маленькая победа над тишиной. Гоняю её, пока не отберут.
А дома сейчас, наверное, воздух сдобный, тёплый.
Здесь же тесно, как в коробке из-под обуви. Запахи чужие, колючие — железо, спирт, страх. Ни прыжка нормального, ни охоты. Тоска скребётся внутри тихонько, как мышка за плинтусом. Вспоминаю дом: там половицы поют под лапами, а смех Вани рассыпается серебром.
Лира где-то рядом, я чую её запах — резкий, недовольный. Но не вижу: нас держат порознь, как опасных преступников. Она там ворчит сердитым чайником, иногда фыркает. Я ей: «Мяу, не дрейфь!», а в ответ тишина, только сопение грозовой тучи.
И вдруг — голос. Мягкий, обволакивающий, чистое парное молоко.
«Где мои котики?»
Маша! Внутри всё подпрыгнуло радостным мячиком: тук-тук! Маша заходит, и с ней вплывает запах свободы, улицы и нашего дома. Врачи открывают дверцу. Я выхожу — хвост трубой, усы веером.
Лиру несут в переноске, она там бубнит что-то, но морды не кажет. А меня Маша подхватывает на руки. «Ух, — говорит, — какой кабанчик вырос!» Какой я тебе кабанчик? Я — солидный кот, нагулявший авторитет. Медведя забираем — он, конечно, молчун, но свой, боевой товарищ.
Улица встречает холодным ветром, шлёпает мокрой лапой по носу. Машина другая — чёрная, важная, блестит, как жук. Но пахнет Сашей — кожей, мыслями и железом. Значит, наша. Садимся, пристёгиваемся. Серьёзное дело.
Маша говорит, что белая машина осталась в Донецке, с Сашей. Голос у неё дрожит, как натянутая струна. Донецк… Слово твёрдое, шершавое, как камень. Не знаю, где это, но чувствую — там осталось что-то тяжёлое, и Саша там.
Поехали. За окном крутят кино: голые деревья — чёрные скелеты — машут ветками, прощаются. Люди идут, съёжились, пускают пар, как маленькие паровозы. Дорога вьётся серой бесконечной лентой.
Фонари проплывают мутными жёлтыми медузами. Маша по телефону шепчет: «Саша, едем… всё хорошо… да, забрали…» В её «хорошо» слышится соль. У людей внутри целые океаны, и сейчас там штормит.
Я прижался к стенке переноски. Главное — мы едем домой. Это моя мантра, мой оберег от встречного ветра.
Дом выдохнул нам навстречу теплом, хлебом и пылью. Родной дух! Маша открывает дверцу переноски, я — пулей наружу. Лира выходит медленно, с достоинством, но глаза выдают: рада, хитрюга.
Мы с ней — таможенный контроль.
Носы в пол, пошли кругами. Диван пахнет Ваней и сладким печеньем. Под столом пыль лежит мягким войлоком — непорядок, но такой уютный. У окна тянет кислым — сыр, что ли, уронили?
Лира на кухню пошла, хвостом дёргает — ищет подвох. Я за ней. Всё чисто. Дом стоял, ждал нас. Но он какой-то тихий. Словно задержал дыхание и не выдохнул.
Вернуться — это когда лапы узнают дорогу раньше головы. Я шмыгаю носом: всё на месте, вещи те же. Но Саши нет, и углы пахнут ожиданием.
Прыгаю на диван — он мягкий, как облако. Лира в углу свернулась меховой шапкой. Кормушка-робот, фиолетовое чудище, шуршит едой. Я лапой — хвать! Хрущу сухариком на весь дом. Бат вернулся!
Тут Ваня прибегает, смеётся, гладит. Руки у него липкие, пахнут конфетами. Дом ожил, задышал, но не в полную грудь.
Ложусь на ковёр, в пятно света. Тепло. Медведь рядом валяется. Лира смотрит косо, но молчит. Мир, дружба, перемирие.
Мурлычу трактором, громко, чтобы заглушить тишину. Донецк, дорога, клетки — всё это там, далеко. А здесь — Ваня и хлеб.
Что дальше? А дальше будет завтра. И мы будем ждать.