Глава 15–16. О том, как я стерёг порог

Дом встретил нас не музыкой, а ватной тишиной. Вроде всё по плану: кресла на местах, столы стоят смирно, по уставу, а жизни в них нет. Ритм сбился, как сердце, пропустившее удар.

Я лежу на ковре, где обычно загораю. Но сегодня моё личное солнце прогуливает — спряталось в карманах серых туч. Ковёр без него — просто шерстяная тряпка. Нюхаю воздух: он слоёный, пахнет деревом, вчерашним ужином, кислинкой молока. Но пресно. Нет главной специи — Саши. Его шагов, что обычно рубят тишину уверенным маршем, не слышно. Его голоса, гудящего басом про «облака» и «облачные игры», тоже нет. Дом без него — сдувшийся шарик, морщинистый и грустный. Стая щербатая, неполная, и это чувствуется шкурой — будто по полу тянет ледяной сквозняк.

Вечерами белое полотно экрана слепнет и молчит. Иногда Маша включает кино — там железные корабли годами петляют в поисках берега, режут чёрную, маслянистую воду. Маша смотрит на это с каким-то древним терпением. Будто она — та самая женщина с берега, что ждёт своего хитрого капитана из дальнего похода, и ни время, ни шторма ей не указ.

— Держи Медведицу по левую руку, — говорят там голосом, похожим на Сашин телефонный баритон. — И правь через море, пока не увидишь землю.

Маша тихо хмыкает, поджимая ноги на диване, и шепчет куда-то в темноту, где должен быть он:

— Слышишь, Саш? Тебе через ростовские поля и тамбовские леса — тоже строго на север. Ориентир тот же.

Я в человечьем языке плаваю, но слово «дом» знаю. Оно как миска. Полная — молчит сыто и уютно, пустая — звенит тоской на всю кухню.

Утро и день ползут черепахой, липкие и долгие. Я инспектирую второй этаж. На спальной горе запах Саши выцветает, становится призраком. Чёрный лакированный ящик молчит, клавиши не скалит. Даже жёлтая нитка с фантиком на потолке повесилась от скуки. Без Сашиного азартного «Атакуй!» она — просто мусор, дохлая гусеница. Я трогаю её лапой — не живая.

Птенец-Ваня бродит по дому потерянно. Не ходит — шелестит. Хлоп дверцей, шурх тапком. Я слежу за ним с диванного облака. Ваня садится рядом, рука у него тяжёлая, тёплая, пахнет тетрадками и сладостью.

— Бат, ты чего кислый? — голос у него тонкий, не труба, как у отца, а свирель.

Я включаю мотор — др-р-р — я тут, я твой карманный идол, молись мне. А сам думаю: где Вожак? Почему тишина давит на уши, как вода?

К ночи дом начинает дышать иначе. Темнота в углах густеет, превращается в кисель. Лира уходит наверх, прячется в подушках — она выбирает мягкую оборону. А я не могу.

Я спускаюсь вниз, в прихожую. Здесь — граница. Здесь Главный Вход, через который в дом приходят и люди, и запахи, и холод, и страхи. А еще тут теплая батарея.

Ложусь на коврик у самой двери. Тянет сквозняком, но я не ухожу. Я — замок. Я — щеколда. Я — маленький меховой цербер.

Если Саша не идёт, значит, что-то держит его там, в большом шумном мире. И пока его нет, моя задача — не пустить сюда Пустоту. Она скребётся снаружи сухой веткой по стеклу, она шуршит в траве шагами чужого кота, она хочет зайти и занять его место.

Не выйдет.

Я кладу морду на лапы, но уши мои — как локаторы, вертятся на 180 градусов. Любой шорох — я поднимаю голову. Ветка хрустнула? Нет, ветер. Собака залаяла вдалеке? Нет, не наш гость.

Я стерегу порог. Это моя работа. Быть верным, когда темно. Ждать, когда ждать устали даже стены. Глаза слипаются, но я держусь. Я должен услышать его первым.

И вдруг — щелчок.

Не громкий, но для меня он как гром. Металл по металлу. Ключ пробует скважину на вкус.

Я вскакиваю, сон слетает шелухой. За дверью — знакомое дыхание, тяжесть шагов, ритм, который я узнаю из тысячи.

Дверь распахивается, впуская вихрь запахов: улицы, бензина, усталости и родного, тёплого парфюма с ноткой кофе.

— Ну что, банда? Не спать! — гремит сверху.

Дом мгновенно надувается, расправляет складки, свет становится ярче, а воздух — вкусным.

Я трусь о пыльные ботинки и ору во всю глотку. Вернулся. Цел. Мы снова полная чаша.