Глава-18-О-мячиках-динозаврике-и-кошачьих-забавах

Дом снова дышал, и каждая причуда нашла место: моей — мяч, Лириной — динозавр. Общность иногда строят из маленьких странностей.

Я лежу внизу на ковре, там, где солнечное пятно греет спину — без слов и вопросов, как разрешение на жизнь. Дом поскрипывает и шевелится изнутри: где-то щёлкнул выключатель, где-то вздохнула батарея, а где-то в коридоре прошёл человек и оставил после себя шорох — короткую пометку на полях тишины. Я слушаю это и думаю об игрушках. О тех странных штуках, что двуногие разбрасывают по углам, будто специально - чтобы у мира было за что цепляться.

У игрушек запахи простые и честные.

Пластик — как новая коробка, которую хочется немедленно унести в темноту.

Резина — дождь по расписанию: не мокрый, а дисциплинированный.

Ткань — как чей-то сон, забытый на полу.

Пыль — старая новость: вроде бы уже не страшно, но всё равно прилипает к усам.

Лапы у меня всегда знают лучше головы: трогать, гонять и проверять на правду — их работа. Правда у вещей короткая: катится — значит живёт. Не катится — значит врёт.

Каталог мячиков (и прочих планет)

— Мягкие — как комочки облака: ткнёшь носом, и они убегают, будто им стыдно. — Пластиковые — звенят по полу, как маленькие барабаны тревоги. Если внутри колокольчик, то это уже не мяч, а официальное объявление войны ковру. — Те, что закатываются под диван — отдельная религия. Там у них свой космос, где я главный бог и одновременно спасатель.

Иногда Ваня подбрасывает мячик, и я лечу за ним: пол под лапами становится не деревом, а беговой дорожкой судьбы. Разгон, прыжок, удар о ножку стола - и мгновенная мысль: ну и ладно. Это часть представления. Я падаю, встряхиваю уши и делаю вид, что всё так и было задумано. Потому что котёнок всегда должен сохранять лицо. Даже если лицо только что встретилось со стенкой.

Есть ещё мягкие игрушки — зверьки, которые притворяются зверьками. Они пахнут тканью и чем-то сладким, будто их когда-то держали рядом с Ваниными конфетами.

И среди них у меня есть один особенный — тот самый плюшевый оранжевый медведь из ветклиники. Не самый весёлый трофей и не самая азартная добыча. Зато пахнет Машиными руками так, что даже клетка на секунду перестаёт быть клеткой. Дома он валяется в углу и молчит, как положено медведям, но я всё равно иногда подталкиваю его носом: проверяю, на месте ли связь.

А остальные — для мелких преступлений. Однажды я утащил серую, с длинным хвостом, и спрятал под диваном.

Трофей.

Маша потом ходила по дому и ворчала — так, будто именно в этой пропаже и спрятана главная повестка дня. А я сидел с таким видом, словно участвую в следствии по делу о пропаже государственной тайны. Тканевые зверьки не так интересны, как мячики: они слишком терпеливые. Но иногда я всё равно бью их лапой - просто чтобы проверить, не оживут ли они. Вдруг в них действительно живёт маленький зверь и просто стесняется.

А вот Лира игрушки почти не признаёт. Она лежит на своей мягкой горе, смотрит на нас с высоты, как на мелкую бытовую суету, и делает вид, что философия - это когда ты не двигаешься. Мячики? Фыркнет. Мягкие зверьки? Повернётся спиной. Лира умеет выключать интерес мгновенно: щёлк — и в комнате уже темно, чтобы лишнего не заметить.

Но у любой власти есть слабое место.

Зелёный динозаврик.

Он резиновый, химически новый, пахнет заводом и дорогой — так пахнут вещи, которые ещё не успели стать домашними, но уже пытаются. Люди говорят, что он «для детей». Лира, конечно, считает, что дети тут все, кроме неё.

Стоит динозаврику попасться ей на глаза, как Лира перестаёт быть памятником. Она хватает его в зубы, тащит вниз на ковёр — и начинается ритуал.

Она несёт динозаврика и мяукает громко, длинно, с каким-то отчаянным пафосом — как сирена, которая не про пожар, а про чувство. Будто объявляет миру: «Слушайте все, я нашла настоящее!» Или наоборот: «Слушайте все, я сейчас устрою». Звук такой, что даже я, привыкший к её шипению, вздрагиваю. Лира кладёт динозаврика на ковёр, точит когти о его резиновый бок, снова мяукает - уже с оттенком победы.

И вот тут в доме появляется то самое странное равновесие.

Маша говорит своим голосом, который умеет быть одновременно заботой и усталостью:

• Хватит орать, Лира.

Саша отвечает голосом, который делает вид, что всё просто:

• Пусть порадуется.

И по этим двум фразам я понимаю: у людей тоже есть игрушки. Просто их игрушки звучат как правила.

Иногда Маша прячет динозаврика в шкаф, будто шум можно сложить на полку — рядом с полотенцами и терпением. Лира ходит по дому, молчит страшно, и это молчание громче её мяуканья. А потом Саша, хитро улыбаясь, достаёт динозаврика обратно - и дом снова наполняется жизнью, будто кто-то вернул воздух.

Я вижу это и думаю: Лира с динозавриком - это как я с жёлтой ниткой. Странно, но честно. Так мы заявляем миру: «У меня есть своё». У меня — шарики и плюшевый медвежонок, у неё — зелёный зверь. У людей — право решать, что считать нормальным.

Я иногда подкрадываюсь и трогаю динозаврика лапой, пока Лира не видит. Она тут же фыркает, хватает свою добычу и уносит подальше.

Я не обижаюсь.

Вообще, в этом доме обижаться неудобно: слишком много углов, куда можно закатить обиду, и потом самому же искать.

Когда Лира устраивает свой концерт, у меня в голове на секунду возникает простая мысль: люди тоже так умеют. Соберутся у белого полотна, включат громкий голос из коробки и делают вид, что это не им больно, а просто песня такая. Я не знаю, зачем они это делают. Может, чтобы не развалиться. Может, чтобы доказать себе, что ещё живы. Может, просто потому что тишина иногда страшнее любого мяу.

Дом без игрушек был бы скучным, как миска без еды. Дом без Лириных странностей был бы правильным, как лист инструкции без единого пятна и помарки. А правильное - оно всегда немного мёртвое.

Я потягиваюсь, урчу с лёгкой хрипотцой и смотрю на ковёр, где динозаврик лежит, будто ничего не произошло. Вещь‑посредник, как говорят умные головы: через него в доме спорят, мирятся, устают и снова соглашаются жить вместе.

Дом снова дышит.

И мне пора найти тот пластиковый мячик. Он вчера закатился под диван, а я ещё не закончил с ним свою охоту. Мир должен знать: даже маленькие войны должны быть доведены до конца.