Глава 18. Запятые весны

Весна приходит шёпотом — просачивается.

Тонкий гул, которого вчера не было. Воздух у усов дрожит; звук держится в ушах, пока не кончится. Свет на полу лежит иначе уже какое-то время — я гляжу на привычное место и не могу вспомнить, с какого дня. Запах ловится хуже - у прежних досок словно прибавился голос, а нос всё время немного опаздывает.

Я дышу глубже, чем обычно, даю этому всему пройти через меня — и только потом решаю, что это действительно происходит.

Подоконник с утра нагрет. За стеклом — двор, за спиной — дом, и граница между ними проходит как раз под моим животом. Внизу скрипит доска. А в этот скрип вдруг вклинивается чужой звук.

Ж-ж.

Муха.

Весна оставляет по дому маленькие отметки.

Из щели в раме тянет теплом — туда я и сую нос. Морда у меня равнодушная. Хвост — нет: дёргается самым кончиком, будто у него своя жизнь.

Весенние знаки бывают разные:

— свет в углу, где зимой всегда было серо;

— тёплый сквозняк, который нюхать приятнее, чем бороться с ним;

— Маша, выбивающая коврики — вместе с пылью из дома выходит старая зима;

— и, конечно, эти мелкие крылатые нарушители режима.

Мухи сюда пробираются через щели поодиночке и насовсем — за тёплой и сладкой жизнью, которую им тут кто-то пообещал. Разведчик уже здесь. Следом лезет ещё один, совсем мелкий, и по глазам видно: этот собирается обжиться. Отложить детей в углу за батареей. Выхлопотать прописку, а там и гражданство, право голосовать какое варенье к чаю. Ну, пусть попробует.

Одна садится на край стола. Блестящая. Наглая. Крылья — как тонкое стекло. Сидит на нашем столе, как на своём. Думает, что я дремлю. Я приоткрываю один глаз.

Ха.

Весь собран в пружину. Прыжок — мягкий и без лишних звуков. Дерево под лапами отдаёт знакомым теплом. Хвать.

Муха трепыхается, возмущённо зудит, но кто её спрашивает. У меня — зубы и простое правило: перешла без спроса — разговор короткий.

На вкус она не праздник. Чуть горькая, чуть пыльная. Но служба есть служба. Лапы ещё дрожат. Первое задержание за утро.

Ваня, увидев мой прыжок, хихикает:

— Мы с Батоном на границе!

Про границу он угадал: она у меня под животом. Но «мы» — это он хватил. Ваня с утра на границе только конфеты грыз и ничего не поймал. Я прохожу мимо с хвостом вверх. Лира с дивана фыркает: мол, цирк устроил. У неё всё, что делаю я, подозрительно; всё, что делает она — естественный порядок вещей.

С мухами просто. У них жужжание лёгкое, почти домашнее. Как будто весна пишет карандашом на полях.

А вот оса — уже другое. Там в звуке есть металл.

Когда оса появляется в комнате, воздух густеет. Жужжание звучит предупреждением: «не подходи». Чёрно-жёлтая, тонкая, она кружит медленно и по-хозяйски. Такая пришла не за сладким. Я вжимаюсь в пол. У неё оружие, у меня только лапы.

Лапы чешутся прыгнуть, но голова шепчет: «Мера». Оса уходит под потолок — выше моего прыжка.

Саша хмурится:

— Опять эти крылатые гады.

У него есть палка с сеткой. Пахнет пластиком и грозой. Саша делает шаг, нацеливается.

Щёлк.

Хлопок рядом с ухом — ухо само уходит назад, хотя целили не в меня. Оса падает. В воздухе остаётся едкий запах горелого — такой, от которого хочется фыркнуть и отвернуться. И на секунду (только на секунду) в этом запахе мне мерещится что-то чужое: железо, резкость — знакомые с тех дней, когда мир переставал быть игрушкой. Гарь редеет, и я снова чувствую просто дерево и пыль — свою комнату, а не чужую тревогу.

Саша смотрит на меня, ухмыляется:

— Не твоя добыча, Бат.

Я мурлыкаю. Я и не претендовал.

Маша треплет меня за ушами:

— Бат, наш маленький страж!

Кухня уже глушит комнату: лук, разогретое масло. Маша видит у дивана мой трофей — муху, которую я оставил, — и качает головой:

— Только не таскай их под диван, Батош.

Я ухожу под стол. Под диваном лежат остальные. Где что лежит, Маше знать не обязательно.

Вечером дом наполняется запахом ужина, и весна уже не кажется гостем. Она становится жильцом. В фиолетовой кормушке с шипами застрял сухой корм — по шарику, каждый надо выковырять лапой. Хрущу, слушаю.

Вверху, в тишине, тикает коробочка, которую Саша называет Микротик. Сверчок, только без травы. Из неё торчат тонкие макаронины-усы и уходят в стены, а где выходят — не знаю. По этим макаронинам в дом несётся что-то невидимое — быстрее, чем я успеваю моргнуть, быстрее любой мухи. Иногда оно приносит в дом голоса, которых тут не было. Щели ему не нужны, и нос его не берёт: оно идёт сквозь мой подоконник, как будто меня там нет. На боку коробочки мигает зелёный огонёк.

Ночью залетает большая серая бабочка — будто мама всех мух. Медленная. Неуклюжая. Летит так, словно мир ей должен уступить дорогу.

Промах.

Прыжок вышел позорный: задние лапы оттолкнулись раньше передних. Бывает. Второй раз я ловлю воздух. Бабочка находит лампу и начинает биться о стекло: тупо, настойчиво, одним и тем же местом, пока не стало страшно даже мне.

Это не еда. Загадка.

Саша приоткрывает окно. Ветер облизывает комнату, и бабочка уходит в ночь. Депортирована.

Утром Ваня жуёт карандаш и делает уроки. На подоконник садится шмель.

Басовитое жужжание. Вроде тихо, а по подоконнику идёт мелкая дрожь, и она доходит мне до лап. Ваня шепчет:

— Бат, он хороший.

Хороший — значит свой?

Шмель гудит у самого края подоконника. Я не спускаю с него глаз. Мы оба ждём, пока он выберет свет. Он выбирает правильно. Я не двигаюсь: за него сказал Ваня, а Ванино слово на этом подоконнике весит больше моего.

Лира с кухни шипит, как старая кастрюля, которую поставили на огонь без предупреждения. Ей весна ни к чему. Ей нужна моя миска без меня. Хвост у неё ходит из стороны в сторону.

Я отворачиваюсь к шмелю. Главное — не выдать, что слежу. В этом доме слежка — форма любви.

Дом бормочет. Где-то шуршит то ли мышь, то ли память о мыши.

Ох, люди, у вас свои дела, и вы в них нас, хвостатых редко спрашиваете. Но порядок здесь берегу я. С мухами управляюсь. С тем, что ходит под потолком, — уже нет, и вы это знаете лучше меня.

К вечеру под потолком снова закручивается оса. От её гула я прижимаю уши. Саша берёт сетку и бурчит:

— Сиди.

Я слушаюсь. Голос у меня сорван, но я выдаю короткое «мрр».

Щёлк.

Тишина.

— Молодец, — говорит Саша уже мне.

Забавно. Попал он, а хвалят участкового. Я принимаю похвалу молча и долго вылизываю бок, чтоб блестел как бляха.

Ночь остывает. Из окна тянет сыростью. Я устраиваюсь на ступеньке между этажами. По ней недавно прошёл Саша — резинки для спорта оставили свой след. Вверху тикает сверчок-Микротик. В стене под лестницей остывает труба — короткий сухой щелчок, и снова тишина.

Весна приходит без стука. Шёпотом.

Мухи — её запятые.

Осы — редкие восклицательные знаки.

От крыльев чешутся лапы. Я держу их под животом. Если дёрнуться резко — спугнёшь.

Крылья в комнате стихли.

И тут по стене скользит тонкая тень — быстрая, косая. Крыло? Ниточка? Я срываюсь, прыгаю, хватаю.

В лапах — ничего. Штора качнулась, и по стене прошла лунная полоска.

Я смотрю на пустые лапы. На штору. Тень уже выше моего прыжка — скользит по стене, дразнит. Я жду.