Глава 21. О прыжках за жёлтым мячиком и славе баскетболиста

Игра стала сценой: когда мяч отскакивает, дом аплодирует. А я лечу выше, чем думаю, — не потому что хочу в небо, а потому что внизу смеются мои боги.

Коврик у стеклянной двери — мой пост. Там всегда понятно, жив ли день: если солнце упало пятном, значит, порядок на месте; если за стеклом шевелится зелёный ковёр (пока я думаю, что это просто мягкая ткань на улице), значит, снаружи тоже кто-то дышит. Дом поскрипывает, как старое дерево, которое умеет молчать и всё равно разговаривать. Пахнет досками, кофе и тем, что Маша мешает на кухонном столе - сладко и терпеливо, как будто она замешивает не тесто, а порядок.

Лира лежит на диване, важная, как королева. Она смотрит на нас сверху так, будто проверяет: не развалились ли мы без её контроля. Ваня где-то шуршит в коридоре — дверца шкафа хлопает, как маленькая гроза. А Саша рядом со стеной, где живёт железо: гантели, штанга, их короткие звяки, которыми дом иногда напоминает сам себе, что у людей тоже есть способ не рассыпаться.

И вот Саша приносит в комнату новый звук.

Жёлтое.

Круглое.

С запахом резины и пыли — как будто вещь долго спала в ящике и копила в себе будущий праздник.

Саша держит это в руке, будто солнце на ладони. Глаза у него блестят — так же, как в те дни, когда он возвращается с улицы просоленный ветром и делает вид, что усталость его не касается.

— Гляди, Бат, — говорит он. И в голосе у него то самое «давай», которое обычно поднимает дом с дивана быстрее любого будильника. — Лови.

Он подбрасывает мяч.

Тук.

Ещё тук.

И ещё.

Мяч не катится, как нормальная добыча. Он скачет. Упрямо. Нагло. Как будто он маленький зверёк, который выучил одно слово: «не поймаешь».

У меня внутри включается мотор.

Первый прыжок — мимо. Мяч отбивает меня от себя и улетает к стене.

Второй — я почти касаюсь его лапой, но он уходит, как солнечный зайчик по полу.

Третий — уже мой. Я приседаю, собираю всё тело в пружину и рвусь вверх.

Р‑раз.

Мир на секунду становится лёгким: ковёр внизу, ручка двери где-то рядом, воздух пахнет резиной и Машиным смехом. Лапы стукаются о мяч, он отлетает, а я приземляюсь с таким видом, будто это я придумал законы отскока.

Взять его в зубы не выходит — он слишком большой, да и не хочу. Я уже знаю одну важную вещь про дом: самое интересное — то, что не удаётся удержать навсегда. То, что приходится снова и снова догонять.

Саша смотрит на меня, глаза округлились.

— Маша, ты видела? — кричит он в сторону кухни. — Он чуть до моей головы не допрыгнул!

Маша вытирает руки полотенцем и идёт к нам быстро, как будто боится пропустить момент, когда дом снова становится живым. Ваня вылетает из коридора с телефоном — у него в руке этот чёрный прямоугольник, который умеет ловить не мышей, а секунды. Он уже снимает, и я понимаю: если меня снимают, значит, это не просто охота. Это выступление.

Саша бросает мяч снова.

Тук.

Тук.

Я прыгаю.

Промах.

Снова.

Попадание.

Кувырок — не потому что надо, а потому что красиво.

Ваня кричит, как на стадионе у себя в горле:

• Бат, ты баскетболист!

Я не знаю, что такое «баскетболист». Но слово звучит так, будто мне выдали должность. А должности в стае просто так не дают.

Лира приоткрывает глаз и фыркает: мол, подумаешь, прыгает. У неё любая эмоция должна выглядеть как равнодушие. Королевский протокол.

Я не спорю.

Пусть царит.

Я же занят важнее: я разговариваю с мячом на языке, который понимают все.

С того дня у нас появился ритуал.

Мяч интересен только в движении. В покое он — просто жёлтая круглая вещь. В покое он даже пахнет скучнее. Но стоит Саше дать ему жизнь — и мяч становится поводом, чтобы дом смеялся одним голосом.

Саша кидает его то в угол гостиной, то к кухонному столу. Я лечу следом. Пол под лапами превращается в беговую дорожку судьбы: разгон — прыжок — удар лапой — победа. Иногда я промахиваюсь и делаю вид, что так и было задумано. Это тоже знание, накопленное в этом доме: если ты кот, нельзя показывать миру, что ты ошибся. Мир потом обнаглеет.

Маша говорит:

• Он прыгает выше любого кота, которого я знала.

Саша отвечает своим спокойным, чуть упрямым:

• Спортсмен растёт.

А я слушаю и думаю: вот она, домашняя слава. Не шумная, не уличная. Такая, которую можно положить рядом с миской и не бояться, что украдут.

Иногда Саша ударяет мячом о пол, и этот «тук» на секунду рифмуется с другими звуками, которые я помню.

Не с грохотом, нет.

Скорее — с тем, как ключ пробует скважину и дом возвращает себе дыхание.

С тем, как железо звякает в гостиной, когда Саша пытается удержать форму мира.

Только здесь звук мягче. Детский. Не про угрозу, а про жизнь.

А потом приходят гости.

Двуногие, которые пахнут улицей, чужими куртками и разговорами. Они вваливаются в дом с шумом, будто хотят доказать, что у них тоже есть хвосты — только невидимые.

Все садятся за стол, и Саша хитро щурится.

• Смотрите, что наш Бат умеет.

Я знаю: это мой выход.

Я встаю с коврика у стеклянной двери, потягиваюсь, словно артист перед сценой. Дом на секунду задерживает дыхание. Маша уже улыбается заранее. Ваня направляет телефон, как прожектор.

Саша подбрасывает мяч.

Тук.

Я взлетаю.

Раз.

Два.

Три.

Лапа бьёт по резине, мяч отскакивает, я успеваю кувыркнуться и приземляюсь с видом героя, который не сомневался ни секунды.

— Да это кот‑баскетболист! — кричит кто-то. — Никогда такого не видел! — вторит другой.

Я мурлыкаю и шевелю хвостом, будто говорю: а то.

Маша даёт мне кусочек вкусного.

Ваня треплет за уши.

Саша смотрит так, как смотрят на маленькое чудо, которое можно потрогать ладонью.

Лира фыркает с дивана — но глаза у неё блестят. Секрет королевы прост: ей тоже нравится, когда дом смеётся, просто она не подписывается под этим публично.

Потом гости уходят, шум оседает, как пыль.

Дом снова становится собой — деревянным, тёплым, немного уставшим.

Я ложусь на коврик у стеклянной двери.

Рядом — жёлтый мяч.

Тепреь он пахнет резиной и моими победами.

За стеклом шевелится зелёный ковёр, который всё ещё кажется мне мягким и непонятным.

Я думаю по-котовому: счастье, наверное, не в том, чтобы поймать мяч навсегда. Счастье — чтобы мяч снова отскочил. Чтобы кто-то в комнате засмеялся. Чтобы дом ответил эхом.

И чтобы на моём посту у двери было спокойно.

Не пусто.

А спокойно.

Я урчу громко, с хрипотцой — как маленький мотор, который не даёт нашему деревянному дому заглохнуть.

Тук‑тук.

Это не сердце мяча.

Это дом подаёт знак: «я живой».

И я засыпаю, зная: завтра мне снова дадут этот звук — и я снова полечу.