Глава 27. О том, как я научился просить ласки

Я лежу на своём одеяле в убежище на втором этаже. Здесь воздух тёплый и древесный, как внутри шкафа, где прячутся вещи и спокойствие. Дом поскрипывает, будто переговаривается сам с собой, и в этих скрипах есть порядок: где-то внизу живёт кухня, сбоку дышит лестница, а за стеной — та комната, где Саша сидит на своей плоской сцене.

Когда в доме начинается «рабочая тишина», она тоже пахнет по‑особенному. Чуть-чуть кофе. Чуть-чуть нагретой пыли. И ещё тем тонким металлическим запахом, который появляется, когда у людей голова уезжает куда-то далеко, а пальцы остаются здесь и стучат.

Я думаю о людях. Они любят котов. Они говорят это голосами, гладят это руками, ставят миски так аккуратно, будто это маленькие алтарики. Но иногда они забывают главное: ласка не умеет ждать, как чайник. Ласка — живая. Её надо делать, пока она здесь.

Я, Бат, тогда ещё маленький и очень деловой, понял: если у двуногих есть свой язык — слова, кнопки и важное «секундочку», — значит, мне нужен свой. Такой, который не путается в зубах и не стесняется. Тело у меня и так всё время говорит. Надо просто договориться, что именно оно говорит.

Однажды Саша сидел за столом. Для людей это мебель, а для меня — сцена, где он стучит по щёлкающей дощечке. Тук‑тук‑тук. Иногда быстрее, иногда медленнее. Будто он гладит не меня, а воздух.

Я спустился тихо. Сначала просто подошёл и сел рядом, как приличный котёнок: мол, я тут, я свой, я тёплый. Посмотрел на Сашины ноги. Они пахли тканью и дорогой, хотя он никуда не уходил: люди умеют приносить дорогу в дом даже сидя.

Саша не заметил.

Тогда я включил телеграф.

У котёнка телеграф простой, но убедительный:

• подняться повыше, чтобы меня стало видно;
• сказать голосом, что мне важно;
• напомнить лапой, что я настоящий.

Я встал на задние лапы, передними опёрся на его колено. Тёплое. Надёжное. Чуть дрожит от того, как он нажимает на свои клавиши. Я мяукнул — громко и с моей хрипотцой, будто я маленький певец, которому выдали сцену, но забыли выдать микрофон.

Ноль.

Саша продолжал стучать. Экран держал его взгляд крепче, чем любая переноска.

Я не обиделся. Я сделал вывод. Людям иногда нужно не слово, а повтор.

Я вспомнил фиолетовую штуку с шипами, из которой надо доставать еду. Там тоже не получалось с первого раза. Там надо было терпеливо. И точно.

Я мягко шкрябнул его ногу лапой. Без когтей. Не больно — просто настойчиво, как дождь по стеклу. Ещё раз. И ещё.

— Эй, мелкий, ты чего? — сказал Саша, наконец отрываясь от экрана.

Его брови приподнялись. У людей так поднимаются брови, когда мир подаёт им маленький сигнал: «ты что-то пропустил».

Я посмотрел ему в глаза. Не «пожалуйста», не «простите», а прямо и честно: вот я. вот моя просьба. рука сюда.

Саша усмехнулся. Рука опустилась на мою голову.

И всё стало правильно.

Пальцы прошли по шерсти, чуть задержались за ухом, и по мне побежало тепло — не солнце, не батарея, а именно человеческое. Мурлыканье поднялось из груди само, как будто внутри у меня завёлся маленький моторчик, который умеет говорить вместо слов.

Я прижался сильнее. Закрыл глаза. Дом в этот момент тоже как будто мягче скрипнул, подыграл.

Но счастье у людей короткое. Они умеют гладить так, будто это пауза между двумя очень важными делами.

Саша погладил немного — и рука ушла обратно к клавишам.

Я открыл глаза.

Нет.

Рано.

Хвост дёрнулся, как у флажка на ветру: «возвращайтесь». Я сел ровно, чтобы меня нельзя было принять за ковёр. И снова включил телеграф, но уже без церемоний: мяу — хрипло, точно, с лёгкой укоризной. И лапой — мягкое «тук» по колену.

Саша посмотрел на меня и покачал головой. В глазах у него плясали искры — те самые, домашние.

— Ну ты и командир, Бат, — сказал он.

И рука вернулась.

Вот так я понял второе правило языка: если тебе дали чуть-чуть, а тебе надо ещё, не надо уходить в обиду. Надо повторить знак. Люди не злые. Люди иногда просто глухие, когда заняты.

Поглаживания снова пошли по спине, и я мурлыкнул уже глубже, с благодарностью, но и с чувством выполненной работы. Дом скрипел в такт. Свет из окна рисовал на полу тёплые полосы — как будто кто-то отмечал место, где происходит правильное.

Потом всё закрепилось само. Ритуалы вообще любят закрепляться: если они один раз спасли день, они возвращаются.

Когда мне нужна ласка — а она нужна часто, потому что я маленький и живой, — я прихожу к Саше, Маше или Ване. И делаю то же самое.

Иногда достаточно просто подойти и поставить лоб в их ладонь. Иногда надо постоять на задних лапах. Иногда — добавить хриплое мяу, чтобы они оторвались от своих коробок и мыслей.

И каждый из них со временем начал слышать мой телеграф быстрее.

Тогда я ещё не знал слов «коммуникация» и «договор». Я знал только чувство: рука рядом — и мир не качается. Рука исчезла — и мир чуть-чуть уехал в сторону. И если я умею вернуть руку, значит, я умею держать мир.

Саша как-то сказал, что я изобрёл кошачий телеграф. Не знаю, что такое телеграф, но звучит гордо. Похоже на устройство, которое заставляет людей отвечать.

Я снова лежу на своём одеяле. Дом поскрипывает, как старый добрый зверь, который умеет спать и бодрствовать одновременно. Внизу стучат клавиши. Где-то ходит Лира и делает вид, что ей никто не нужен. Ваня шуршит чем-то своим.

А я знаю главное: ласка — это не милость сверху. Это наш общий ритуал. Мой сигнал и их рука. Моя хрипотца и их внимание.

Если прислушаться, в этом доме всё так и работает.

Не только корм и двери.

Даже любовь.

Она тоже приходит на зов.