Глава 11. Тонкая серая нить

Через день беда не выдержала расстояния и переползла на меня.

Я-то думал, моё дело — лежать в стороне и сторожить тишину. Но беда не спрашивает, какое у тебя дело. Сначала зашуршало в горле. Потом слюна потекла сама, без спроса, и мокрый рот, который я видел у Лиры, оказался моим. Я не испугался так, как мог бы. Может, потому что уже знал: в этом доме болеть в одиночку тебе не дадут. А может, потому что теперь нас с Лирой держала не только тонкая нить запаха, но и одна на двоих беда.

Меня посадили в переноску. Пластик пах сухим хлебом и старым страхом — той дорогой, которую я помнил ещё котёнком. Сверху легла Машина ладонь. С такой крышей можно ехать даже туда, куда не хочется.

Клиника встретила белым светом и сладковатым запахом лекарств. Всё там было чистое, кафельное — слишком правильное. Дом, в котором ничем не пахнет по-настоящему, потому что каждый запах сразу смывают. Меня осмотрели, послушали, потрогали холодным и гладким. Я терпел. Когда рядом есть уверенные руки, терпеть легче: они будто говорят лапам, что бояться рано.

Время в клетке идёт не так, как дома. Дома его меряешь светом на полу, шагами наверху, звоном миски. Здесь мерить было нечем. Свет не двигался. Шаги были чужие. Я лежал, подобрав лапы, и делал то единственное, что умел, — нюхал.

И тогда я нашёл её. Сквозь хлорку, сквозь чужих кошек и собак, сквозь сладкую горечь лекарств тянулась тонкая серая нитка. Лирин запах. Слабый, как след, который вот-вот сотрут. Но он был.

Я зацепился за неё носом и больше не отпускал. И тут со мной случилось то, чего я не выбирал. Нитка не просто лежала рядом — она тянула. Звала куда-то за стену, в чужие углы белого дома, и звала так, как зовёт что-то очень старое, древнее меня самого. Будто не котёнок я был, а кто-то до меня, кто всегда знал простое кошачье правило: своих в беде не бросают, своих ищут носом, пока есть чем дышать.

А ведь Лира была мне чужой. Та самая серая кошка, что не пускала меня к перилам и чертила своё «шшш». Когда я успел посчитать её своей — не знаю. Но теперь я тянулся за этой ниткой так, будто без серой кошки на другом конце дом перестанет быть домом. Я не видел её. Но пока чуял — знал: она ещё держится за свой конец. А я держался за свой.

Меня оставили ненадолго. Лиру — дольше.

Самым трудным оказалось вернуться в дом, где всё на месте, кроме одной кошки. Труднее уколов и чужой клетки. Дом без Лиры я уже знал — он оседал на полтона ниже. Но теперь я ходил по нему сам, ещё слабый, и тишина стала двойная: не хватало её, и не до конца хватало меня.

Я ложился у её места под креслом и ждал. Прислушивался к лестнице — не идёт ли сухой, уверенный шаг. Ждал снизу короткое «шшш». Я бы обрадовался ему теперь, как радуются голосу, который думал, что больше не услышишь.

Когда Лиру привезли, я сначала услышал переноску у двери. Потом её запах — ту самую тонкую серую нить, только теперь она была рядом, живая, тёплая, с лекарственной горечью.

Лира стала будто меньше. Шерсть сбилась, глаза устали, походка сделалась короткой и осторожной. Та, что ходила, не проверяя дорогу носом, теперь выбирала, куда ступить.

Маша кормила её из шприца понемногу. Потом тихо мыла ей лапы и шерсть там, где Лира уже не успевала сама. Саша держал ладонь рядом, если она уставала, — не гладил, просто был стеной, к которой можно прислониться. Ваня ставил миски на пол совсем без звона.

Я не лез. Просто ложился неподалёку — иногда у Сашиной ноги, иногда на ковре так, чтобы видеть Лиру краем глаза. Тот же зов, что тянул меня к ней через всю клинику, теперь велел тихое: будь рядом и не мешай. Это и был наш новый порядок: люди делали, Лира держалась, а я берёг тишину. Каждому в доме нашлось своё дело, и моё было самым тихим. Своих ведь не бросают — иногда их просто стерегут, лёжа рядом.

В один из таких вечеров я лёг к ней ближе обычного. Не вплотную — на старую черту, на тот самый прыжок расстояния. Лира приоткрыла глаз. Не сердито. Просто посмотрела — долго, устало, без «шшш». Маша опустила ладонь между нами, ничего не разделяя, просто грея воздух. Рука. Лапа. Взгляд. Тонкая серая нить больше никуда не тянулась — она лежала рядом, целая, и держала всех нас в одном тёплом узле.