Глава 11. Тонкая серая нить

Через день беда не выдержала расстояния и добралась до меня.

Я-то думал, что буду лежать в стороне и сторожить тишину. Но сначала зашуршало в горле. Потом слюна потекла сама, без спроса, и мокрый рот, который я видел у Лиры, оказался моим. Я испугался не сразу. Уже знал: в этом доме болеть в одиночку не дадут.

Меня посадили в переноску. Пластик пах сухим хлебом и старым страхом — первой дорогой в клинику. Сверху легла Машина ладонь. С такой крышей можно ехать даже туда, куда не хочется.

Клиника встретила белым светом и сладковатым запахом лекарств. Всё там было чистое, кафельное — слишком правильное. Дом, в котором ничем не пахнет по-настоящему, потому что каждый запах сразу смывают. Меня осмотрели, послушали, потрогали холодным и гладким. Я терпел. Когда рядом есть уверенные руки, терпеть легче: они будто говорят лапам, что бояться рано.

Время в клетке идёт не так, как дома. Дома его меряешь светом на полу, шагами наверху, звоном миски. Здесь мерить было нечем. Свет не двигался. Шаги были чужие. Я лежал, подобрав лапы, и делал то единственное, что умел, — нюхал.

И тогда я нашёл её. Хлорка забивала нос, рядом пахло чужими кошками и лекарствами. И всё-таки откуда-то тянулась тонкая серая нитка. Лирин запах. Слабый, почти стёртый. Но он был.

Я водил носом вдоль прутьев, пока запах не стал чуть яснее. Он уходил куда-то за стену, в чужие углы белого дома. Я лёг мордой в ту сторону и больше не отворачивался.

Лира всё ещё не пускала меня к перилам и чертила своё «шшш». Когда она стала своей, я не заметил. Нос, похоже, заметил раньше.

Меня оставили ненадолго. Лиру — дольше.

Самым трудным оказалось вернуться в дом, где всё на месте, кроме одной кошки. Труднее уколов и чужой клетки. Я пошёл привычным кругом — от миски к лестнице, потом к креслу, — но лапы быстро устали. Пришлось лечь на полпути.

Из-под кресла ещё пахло Лирой. Я дотянулся туда носом. Запах был старый, без тепла шерсти. До своего одеяла я возвращался медленно, останавливаясь через несколько шагов.

Когда Лиру привезли, я сначала услышал переноску у двери. Потом её серый запах — только теперь он был рядом, живой, тёплый, с лекарственной горечью.

Лира стала будто меньше. Шерсть сбилась, глаза устали, походка сделалась короткой и осторожной. Та, что ходила, не проверяя дорогу носом, теперь выбирала, куда ступить.

Маша кормила её из шприца понемногу. Потом тихо мыла ей лапы и шерсть там, где Лира уже не успевала сама. Саша держал ладонь рядом, если она уставала, — не гладил, просто был стеной, к которой можно прислониться. Ваня ставил миски на пол совсем без звона.

Я выбирал место поодаль: иногда у Сашиной ноги, иногда на ковре, чтобы видеть Лиру краем глаза. В клинике её запах тянул меня через стену. Теперь Лира была перед глазами. Мне оставалось лежать так, чтобы не мешать ей спать.

В один из таких вечеров я лёг к ней ближе обычного. Не вплотную — на старую черту, на тот самый прыжок расстояния. Лира приоткрыла глаз. Не сердито. Просто посмотрела — долго, устало, без «шшш». Маша опустила ладонь между нами, ничего не разделяя, просто грея воздух. Я вытянул лапу к тёплой черте. Лира не отодвинулась.

Тонкая серая нить больше никуда не тянулась. Лира была здесь.