Глава 12. Двенадцать

Раз.

К тому вечеру я уже знал: тишина бывает разная. Сонная. Сердитая, как у Лиры. Больная — когда дом дышит вполголоса. Та, больная, ушла вместе с запахом больницы на Лириной шерсти.

Сегодня тишина была другая. Праздничная. Белая, ровная — кто-то аккуратно натягивал её на дом, как чистую скатерть.

Я лёг на ковёр. Так слышнее, как дом стучит изнутри. Ровно. Большими часами.

Два.

Саша зовёт через комнату: включи проектор. Маша щёлкает плоской коробочкой. Луч тянется через всю комнату, упирается в стену. На столе дышат тарелки. Пахнет мясом и тёплым деревом.

Ваня смеётся короткими всплесками. Пол поскрипывает: не бегите, я всё помню. Гитары висят вяло, как сонные хвосты. Гантели в углу молчат.

Дом наполняется. Голос. Ещё голос. Звон вилки. Мой собственный стук попадает в общий такт.

Три.

Лира сидит под креслом. Две недели назад её привезли из клиники маленькой и осторожной — теперь шерсть снова легла гладко. Ест пока понемногу. Не лезет ближе, но и не уходит. Стережёт: не слишком ли мы развеселились.

На полке — баночки и шприцы. Сторожа Лириной болезни. Они отстрелялись и теперь молчат. Если сторожа на месте и молчат, миру пока ничего не грозит.

Так думает маленький зверь. Будто беда всегда сидит там, где её сторожат.

Четыре.

На полотне появляется человек в чёрном. Строгий, как большой дворовый кот. Говорит что-то важное, и я ловлю паузы между словами.

Потом часы начинают бить. Я считаю вместе с домом. Раз — дёргается хвост. Два — шевелится ухо. Три — моргаю. Четыре, пять, шесть — и счёт тонет в общем гуле. Я сбиваюсь раньше, чем играет музыка и все встают.

Старый год кончился. Никто не заметил где.

Пять.

Люди идут к окну. Я — за ними, на подоконник. Стекло ледяное, нос сразу передумывает геройствовать.

И небо лопается.

Бах. Ещё. Бах-бах. Красный круг. Зелёный. Снова красный. Соседи орут в темноту — и темнота пятится. Стёкла дрожат. Пол дрожит. Дрожу и я. Не от страха. От грохота, который влез под шкуру и колотит там вместо сердца.

Дым горчит. Свет бьёт в глаза. Праздник встаёт во весь рост.

Шесть.

Грохот оседает. Небо гаснет круг за кругом. Дом выдыхает.

Я спрыгиваю на ковёр. Маша проводит ладонью по спине — от руки тянет печкой и шерстью. Урчу - на тепло отвечают теплом.

Что делает ночь терпимой? Счёт. Тёплый бок. Руки.

Из-под кресла фыркает Лира. Я отвечаю тихо: мы все здесь. И она здесь. Это и есть праздник.

Семь.

Тянутся каникулы. Дом дышит медленнее. Утром солнце пришивает к полу тёплые заплатки. Днём звякает посуда. Вечером снова белое полотно. Лира ест понемногу — миска отзывается тонким звоном.

Саша бурчит у двери:

— Двенадцать дней. Никто не работает. Страна лежит.

Людям нравится начинать новую жизнь с нового года: в календаре пустые клетки. Пустота с виду всегда послушна.

Восемь.

В один из вечеров всё на своих местах. Ваня близко к краю дивана. Маша держит ладонь на подлокотнике. Саша смотрит прямо. Я лежу так, чтобы одним боком чувствовать ковёр, другим — тепло комнаты.

Лицо у Саши спокойное. Чистое, как стена до первой трещины.

А трещина любит приходить тихо.

Девять.

Телефон.

Резко. Не по-домашнему. Как чужая птица, ударившаяся о стекло. Телефон всегда приносит чужие голоса издалека.

Саша берёт. Слушает. Дом сбивается со счёта.

— У мамы инсульт.

Слова падают тяжело, без отскока. Маша замирает. Лира садится ниже обычного. Я тоже не шевелюсь: в такие минуты лишнее движение — глупость.

Десять.

Дом становится меньше. Будто мир сунул в него холодную лапу. Люди говорят быстро, негромко.

— Надо ехать.

— В Донецк.

— Кошек в клинику.

Обычный порядок кончается. Дорога входит в дом.

Одиннадцать.

Появляются переноски. В прошлый раз они пахли нашей болезнью. Теперь — чужой бедой. Решётки щёлкают. Мир снова делится на «внутри» и «снаружи».

Маша берёт меня. Ладони тёплые, но сквозь тепло пробивается горький запах тревоги. Мы с Лирой смотрим друг на друга через щели — как тогда, через всю клинику, по тонкой серой нити. Я мурчу ей: держимся. Она моргает устало.

Дверь выдыхает холод. Мотор заводится. Земля за сеткой бежит назад, пахнет бензином и кожей. Саша держит руль. Голос ровный — а внутри натянута струна.

Двенадцать.

Клиника встречает хлоркой и шорохом халатов. Люди в белом слушают Машу. Она гладит прутья — то у меня, то у Лиры.

Потом руки уходят. Запах остаётся.

Ночь чужая. Рядом фыркает Лира. Я прижимаюсь к решётке. Свет под боком — это не всегда ковёр. Иногда это просто память о руках, которая не даёт рассыпаться.

У Саши с Машей новая жизнь начиналась без спроса — звонком, дорогой, одним коротким словом. Они хотели начать её с чистой страницы. Она началась сама, никого не спросив.

Двенадцатый удар. Не по часам. По нам.

Но если после удара всё ещё слышно, как рядом дышит Лира, — значит, темнота пока не победила.