Глава 08. Фиолетовые шипы

После того дня, когда дверь открыли, я ещё долго ходил по верхнему этажу кругами. Доходил до наблюдательного поста, заглядывал вниз и возвращался к своему одеялу, будто проверял: свобода на месте, угол тоже на месте.

Внизу жило что-то важное. Оттуда поднимались запахи еды и мокрой тряпки. Иногда звякала посуда. Иногда проходил серый след Лиры — сухой, уверенный, хозяйский. Но лестница всё ещё стояла между мной и первым этажом как высокая мысль, до которой лапы не доросли.

Под вечер пришла женщина. Взяла меня на руки спокойно, без спешки. От её ладоней пахло мылом. На пальцах держалось что-то мясное.

— Пойдём, Бат, — сказала она. — Покажу тебе первый этаж.

У края лестницы я вытянул шею и сразу передумал быть смелым. Доски уходили вниз слишком долго. Между ступенями жил воздух, и этот воздух был не мой.

Женщина прижала меня к себе чуть крепче.

— Ничего, — сказала она. — Я рядом.

Так я и поехал вниз на руках у бога. Ступени проходили под нами одна за другой. Дерево отвечало её ногам тихим скрипом. С каждым шагом воздух становился теплее и гуще. В нём было трудно отделить еду от дома: нос хотел всё сразу, а усы не успевали.

На первом этаже меня поставили на пол. Пол был тот же деревянный, но шире, шумнее. Я сделал несколько шагов. У пола нашлись ножки стульев, тени под столом и запахи, которых сверху не было слышно.

Рядом стояла фиолетовая штука.

Круглая, низкая, вся в коротких толстых шипах. Между шипами лежали мои сухие кусочки. Так близко, что это даже обидно.

Я сунулся мордой. Нос упёрся в мягкую резину. Усы разъехались в разные стороны. Один кусочек был прямо передо мной, но не давался. Я толкнул сильнее, фыркнул, отступил и посмотрел на женщину.

Она засмеялась не громко. Так смеются, когда котёнок уже почти понял, но ещё сердится.

— Не носом. Лапой. Смотри. Вот так.

Она взяла мою переднюю лапу. Пальцы легли легко, сбоку, будто показывали дорогу. Провела между фиолетовыми шипами, подцепила кусочек и выкатила его на пол.

Кусочек сразу стал моим.

Я съел его быстро, чтобы никто не передумал.

— Учись, — сказала женщина.

Я попробовал сам. Лапа сначала не слушалась: попадала сверху, скользила по резине, застревала между бугорками. Фиолетовая штука упрямилась молча. Я ткнул её сильнее, получил только пустой скрип резины и попробовал иначе — тихо, когтем, вбок.

Раз — мимо. Ещё — мимо. Кусочек дрогнул, когда я уже почти бросил. И вдруг выскочил наружу, на доски.

Вот тогда я понял.

Еда бывает просто в миске. А бывает такая, которую надо уговорить лапой. Уговорённая хрустит иначе — будто часть её ты сделал сам.

Женщина смотрела на меня сверху и молчала. Рука лежала рядом на полу. Она ждала. Я снова запустил лапу между шипами, пошарил, поддел, вытащил ещё один кусочек.

Потом напился воды. Капля повисла на носу, я слизал её и оглянулся.

Кухня всё ещё была большая. У дальней стены стояли чужие предметы, у пола пахло Лирой, где-то за спиной начиналась лестница. Среди всего этого лежала фиолетовая штука, которая уже знала мою лапу.

Мне захотелось наверх.

Страх там тоже был. Маленький, под животом. Но нос уже нашёл внизу еду, а лапам надо было найти обратно одеяло.

Женщина будто услышала. Поднесла меня к первой ступени, поставила передние лапы на дерево и сказала:

— Давай. Домой.

Первая ступень оказалась высокой. Пахла пылью и ногами людей. Я поставил на неё задние лапы. Потом нашлась следующая. Потом ещё одна.

На середине я остановился и посмотрел вниз. Женщина стояла там, внизу, и ждала. Смотрела тихо.

Я пошёл дальше.

Наверху меня встретили открытая дверь, одеяло и мой собственный запах. Я обернулся к лестнице. Внизу осталась кухня. Там — вода, фиолетовые шипы и рука, которая показала лапе, как добывать.

Я лёг и долго вылизывал ту самую лапу.

С того вечера дорога вниз жила в подушечках. Лапа сама знала, где кончается лестница и начинаются фиолетовые шипы.